Дети, рожденные в тюрьме

– собственно что представляет собой идея фостерной семьи, коию вы начали воплощать в жизнь в рамках программки "Тюремные дети"?



Когда ребенку исполняется 3 года, он должен покинуть зону. В случае если у него на свободе нет родственников либо у родственников нет возможности выполнить условия опекунства, то малыша переводят в детский дом. Как правило, в случае если ребенок уехал в детский дом, а у мамы сохранился еще большой срок, к примеру, 4 либо 5 лет, велика вероятность, что ребенок в детском жилище и останется. Смотрите, что получается. Когда мать выходит на свободу, у неё, как правило, нет работы. Вообщем, на работу судимых женщин никто не берет. И в том числе и каких-то особых видов работ, в коих эти женщины могут социализироваться, чувствовать себя всеполноценными людьми, у нас в стране нет. Не присутствует социальной реабилитации заключенных, психологически прежних заключенных, отдавших долг, получивших возмездие. Казалось бы, за собственно что дальше наказывать. Но они оказываются в том числе и уже не людьми второго сорта. Это люд, которым просто некуда деваться. В таких критериях нужно обладать огромной силой воли, дабы забрать ребенка из детского дома. Впрочем, чтобы забрать ребенка, нужно позаботиться о наличии справок: о пространстве жительства, о том, что тебя приняли на работу. Выходит замкнутый круг.



Еще более ужасно, собственно что ребенка из детского дома не возят на свидания. Вероятен вариант телефонных переговоров, когда мама звонит в ребяческий дом или в семейный детский дом. Хотя никогда, по крайней мере я не принимаю во внимание таких случаев, детский дом не возит ребят на свидания с матерью. В действительности ребенок имеет возможность очень часто видеться с мамой и поддерживать связь с ней. Недлинные свидания разрешены раз в два месяца, долгие – раз в три месяца. То есть возможно за год увидеться со своим ребенком большое количество раз. Но детские дома этого не проделывают. Не хватает персонала, возможно, нет волонтеров. И они не довольно задумываются над этим, решая, что, попав в их стенки, ребенок принадлежит детдому. Не существует особенной эмпатии. Никто не озадачивается тем, дабы поддерживать связь между матерью и ребенком. Для сего, собственно, мы активно продвигаем программу фостерной семьи ("фостер" от англ. foster опека, попечение).



Ребенок в тюрьме. jpg



Мы находим семьи, коие хотели бы взять ребенка на время. Это кратковременная опека. У фостерной семьи или фостерной матери должен быть определенный настрой. Они понимают о правилах, главное из которых – невозможно допустить того, чтобы ребенок забыл мать, обязательно надо рассказывать ему, что мать есть, она его любит, постоянно припоминать о ней. И, конечно, мы не запрещаем, хотя рекомендуем, чтобы ребенок не называл фостерную мать "мамой". Она может быть матерью Наташей, мамой Галей, но есть еще родная мать, которую зовут по-другому. Это довольно серьезное решение – понимать, что ты поймешь ребенка и должен будешь его потом сдать. Опять же, непонятно, в какие условия ты его будешь отдавать. Но вот, например, наша первая фостерная мать Наташа Кудрявцева руководствуется только одним: "А собственно что, лучше чтобы он поехал в детский жилище? Я как-нибудь справлюсь с этим моментом. Я буду чем какого-либо другого в дальнейшем им помогать". Конечно, фостерные опекуны по сути волонтеры.



– Существуют какие-то юридические трудности при оформлении фостерства? Помогают ли для вас в проведении программы государственные органы?




Есть законы, коие позволяют нам говорить об успехе. Закон об опеке и попечительстве разрешает оформление опеки по договору, которую возможно называть фостерством. Существует и временная опека. По последней мере, все законодательные и правоприменительные моменты разрешают осуществить такую опеку. Конечно, в органах опеки на пространствах сидят разные люди, с ними приходится по-различному разговаривать, очень часто приходится привлекать адвокатов, потому что отдать ребенка не членам семьи – не принято. Мы не можем пока же говорить о какой-то динамике, поскольку пока же что у нас всего две сложившихся фостерных семьи. Дело в что, что довольно сложно получать информацию из кутузки. Ни опека, ни ФСИН не имеют права давать нам информацию о том, какие дети останутся без попечения, а какие отправяться в детский дом, потому что у этих ребят есть мамы. Таким образом, эти малыши не могут появиться в базах данных ребят, оставшихся без попечения или отказников. И тут наша задача "узнать" выполнима только за это время, когда мы поговорим с самими мамами. Потому мы сами добываем информацию напрямую из колоний.



В данный момент мы начали проводить исследование. Надеюсь, собственно что к Новому году, если получится побывать во всех колониях, у нас несомненно будет более-менее полная информация. Можно, естесственно, пользоваться помощью правозащитников, местных ОНК (Социальной наблюдательной комиссии, – прим. редакции), хотя, к сожалению, не везде есть нормальные ОНК. Где есть – там мы с ними сотрудничаем. А где нет – двигаемся сами. Лучше, бесспорно, везде ездить самим. На пространствах о нашей программе знают. Поэтому процедура ординарна. Мы едем в колонию, делаем обычный запрос с пожеланием разрешить проход в колонию с просветительскими и исследовательскими целями. Работа тщательная, энергоемкая, но стоит того. Если её не устроить, у нас не будет полной картины происходящего.

Фото Марины Кругляковой Фото Марины Кругляковой



– Кто что люди, которые решаются стать фостерными опекунами? Как они узнают о программе? Это прежние заключенные, люди "в теме"?




– Дело в что, что о тюрьме и о материнстве в тюрьме мы начали болтать год назад. То есть сейчас больше-менее кто-то, люди "в теме", как вы заявили, уже об этом знает. Широкая население не знает об этой теме ничего. Потому мы стараемся заручиться поддержкой людей, коие занимаются другими детьми. Мы работаем с Еленой Альшанской (Президент Благотворительного Фонда "Волонтеры в поддержка детям-сиротам", – прим. редакции). Наша программка фостерства ей очень интересна. Когда мы станем институализировать фостерство, то планируем тесно сотрудничать.



Еще мы думаем о сотрудничестве в рамках контракта как по психологической поддержке, так и по воспитанию тренеров, специалистов по психологии фостерных родителей для таких детей и по почти всем другим аспектам. На данный момент, потому что нам надо уладить еще много бюрократических вопросов, мы трудимся как волонтеры. Сейчас мы подготавливаем основу и ведем просветительскую работу. Для просветительской работы изготовлен, конечно, мизер. Снят один фильм. Мы выезжаем с ним по России и показываем. Я пишу об данном в средствах массовой информации. Коллеги об данном пишут. Но это же капля в море. Естественно, пока же что нашу деятельность нельзя назвать очень большой государственной программой. Честно говоря, я и не пыталась бы, чтобы государство нам в этом крепко помогало. Ведь ничего хорошего пока в отношении ребят государство не сделало. А здесь мы хоть чуть-чуть спокойны. Есть материнские права, есть мамы, не лишенные родительских прав. Мы довольно многое можем сделать, если нам не препятствовать. Нынешняя активная законодательная помощь нам бы в данный момент, cкорее, помешала.




"Несколько раз я объявляла голодовки, дабы ребенку сделали прививки"



– С чего стартовала программа фостерства? Её исток в вашей собственной истории?



Да, это была моя собственная история. Я была подследственной, находясь на 5-ом месяце беременности. Как для любого человека, кот-ый вообще не знает ничего о тюрьме и арестах, нереально себе представить, как можно арестовать беременную даму. Учитывая заказной характер дела, экономическую заметку, а не убийство, для меня все произошедшее было шоком. Томная беременность вместе с родами под конвоем (популярность Богу, у меня было кесарево, я спала, и медицинские работники посчитали, что конвойЭто гадость и дикость, и не пустили его в операционную), нахождение в запертом помещении, невозможность устроить ребенку вовремя прививку (несколько раз я объявляла голодовки, дабы ребенку сделали прививки), резкое прекращение грудного вскармливания в последствии того, как меня перевели в колонию, потому что мы жили с ребенком отдельно, – перенеся всё это и почти все другое, я сказала: "Ребята, так не несомненно будет. Вот просто не будет. Рано либо поздно я выйду на свободу и буду болтать и что-то делать ".



Так, отбыв срок 2 года 8 месяцев, я была освобождена. В скором времени начала общаться с Ольгой Романовой из "Руси cидящей" (Татьяна Романова – руководитель проекта "Русь сидячая" – неформального объединения, защищающего права осужденных, прим. редакции). Поначалу наша программа "Тюремные дети" начиналась снутри "Руси Сидящей", затем отделилась по организационным суждениям. Мы продолжаем сотрудничать. Соавтор проекта – Светлана Бахмина, кот-ая, как вы знаете, тоже инсайдер (Светлана Бахмина – юристконсульт, была осуждена в 2006 году по заметке 160 УК РФ ("Присвоение либо растрата") в рамках дела "ЮКОСа"). Потому что мы инсайдеры, мы знаем, как там снутри, и нам легче разговаривать с заключенными. Мы знаем обстановка, нравы, привычки. К слову, ни один изыскатель не скажет, врет вам женщина либо говорит правду. Заключенные женщины не склонны открывать душу, в случае если ты не знаешь каких-то главных точек. Поэтому нам проще в этом смысле. Наиболее сложным было перешагнуть сам момент и заявить: "Вы знаете, я этим занимаюсь, поэтому что я это пережила".



– Думаю, почти все заключенные женщины мечтают, выйдя за пределы зоны, оставить о том, что было, как о страшном сне.



Вот непосредственно из-за того, что многие освободившиеся запамятывают о периоде заключения, как о страшном сне, всё и остаётся по-старенькому.



– Как у вас происходило воссоединение с младшим ребенком, находившимся в этап заключения в детском доме и старшими детьми, коие росли отдельно от вас на свободе?




С младшим я не расставалась. Воссоединение со старшими ребятами начинается только сейчас, спустя 6 лет в последствии моего освобождения, поскольку женщине вообще довольно сложно полностью восстановиться после тюрьмы. Психологически ты уже полностью точно не тот человек, которым был до зоны. Это что и мужчины. Но мужчины более приспособлены к экстремальным условиям. Даме жизнь в тюрьме вынести сложнее.



Нахождение в критериях зоны в течение более чем полутора лет изготавливает необратимые изменения в человеке. С точки зрения психологии наверняка, не знаю, как с точки зрения психики. Для меня время в кутузке было очень тяжелым, и я его очень отлично помню. Но я не воспринимаю его, как какой-то кошмар, кошмар. Просто я так жила какое-то время. И к этому привыкаешь, к сожалению.



– Как происходило общение с младшим отпрыском, когда вы отбывали срок в колонии?




Я была в следственном изоляторе до его 9 месяцев. Нас этапировали в колонию, когда Вадиму исполнилось 9 месяцев. В последствии этапа, этого жуткого столыпинского вагона, естесственно, у меня стало меньше молока. Молоко вырабатывается, когда малыш начинает сосать грудь. Как вы понимаете, сцеживание в 9 месяцев уже не работает. А там был подобный фильтр, как контрольное сцеживание. Представьте, столыпинский вагон, в 9 вечера тебя доставили в колонию, а в 6 утра тебе надо пойти на контрольное сцеживание. Текстом, так мой ребенок остался без молока. Ну, но бы 9 месяцев я прокормила ребенка грудью.



После этого сына перевели в дом ребенка, а я была в подразделении. Через полгода я устроилась работать в дом малыша нянечкой. Видела его чаще. У мам есть вероятность работать в домах ребенка при колониях. Я трудилась бесплатно, но на тот момент это не игралось никакой роли. Главное, я была рядом с отпрыском.

Что для вас стало наиболее сложным испытанием в период заключения?



Понимаете, там все сложно. Там любой шаг выделяется от нормальной жизни. Женской по последней мере точно. Взять гигиену, например. Умываться на зоне можно один раз в неделю. Естесственно, женщины как-то выкручиваются. Всё находится в зависимости от порядков. Если брать бытовые обстоятельства, то они ужасны.



– Что-то поменялось в бытовом плане в женских колониях с момента вашего освобождения?




В данный момент по-прежнему везде ужасно. Я была в нескольких колониях с разной степенью ужасности. В Мордовии абсолютно ужасно. Самая приличная колония в Челябинске. Непосредственно знаю их медицинскую службу, которая отвечает за жилище ребенка.



– Какими силами вы в данный момент организуете работу проекта "Тюремные дети"?



Нереально делать всю работу из Москвы. Хабаровск располагается вообще на другом конце мира. То же самое касается Барнаула, Красноярска. Они все довольно далеко. Поэтому сейчас мы ездим с премьерными показами кино "Анатомия любви" (документальный фильм о заключенной мамы режиссера Натальи Кадыровой, – прим. редакции). Я избрала его из множества фильмов, поскольку заметила, что режиссер понимает, о чем она беседует и понимает проблему. Идея фильма очень ординарна. Нельзя лишать ребенка возможности быть вблизи с матерью. Не надо думать ни о чем, не считая него, в этот период. И даже если из-за этого его нужно поселить с кому-то кажущейся нехороший мамой, то это того стоит. Потому что человек – мама меняется на очах. На протяжении фильма видно, какие изменения происходят с главной героиней.



Когда мы проявляем этот фильм, то приглашаем всех, кто увлекается людьми в трудных ситуациях так или по другому: местных волонтеров, всех, кому интересна и кого тревожит наша тема. Мы ставим перед ними задачку создать сообщество для поиска фостерных семей там же, в ареалах. Если посмотреть демографически, то в Хабаровске посиживают из Хабаровского края. Допустим, фостер арестует ребенка из Хабаровска в Москву. И никаких свиданий с матерью не будет. Билеты стоят огромных средств. Можно, конечно, все это организовать, хотя зачем, если есть возможность найти фостерную семью на пространстве.



В регионе, где расположена колония, мы организовываем рабочую группу, кот-ая может действовать с нашей помощью. Во всех ареалах страны по-разному. Где-то городская власть так или иначе готова помогать. Не всюду всё так плохо, как это может показаться на первый взгляд из Москвы.



Наш проект "Тюремные малыши" это мощное решение вопроса преступности, не лишь только малолетней. Как правило, большинство детей в "малолетку" кутузку для малолетних попадают из детских жилищ, а потом, опять же, как правило, оказываются уже во совершеннолетней тюрьме, потому что это тот навык, который как раз не впитан с молоком мамы, это то, что воспитано окружением. Детдомовский малыш в 60% cлучаев попадает в колонию для не достигшах совершеннолетия. И через 20 лет можно посмотреть, собственно что у нас получилось. Это такой эксперимент в динамике. Его итоги невозможно предсказать. Они зависят от такого как, как устроится жизнь данного конкретного малыша, как устроится жизнь его мамы. Наша задача Сделать так, чтобы вообще не было жилищ ребенка. Если рассматривать проживание ребенка совместно с матерью на зоне, нормальным можно считать наполняемость от 10 до 50 ребят, при условии, что они живут совместно с мамой, но никак не сегодняшние 800 ребят ежегодно, которые находятся преимущественно в домах малыша при колониях.



– Кому в настоящий момент может помочь ваш проект и скольким детям и матерям уже светило помочь?



Мы хотим доделать работу по Хабаровской колонии. Вышло так, что показывая там недавно кинофильм, мы не смогли из-за конкретных организационных проблем побывать в колонии. Поэтому в данный момент планируем слетать в Хабаровск еще раз, и окончить, что начали: выполнить просветительскую задачу в колонии, отпустить ряд интервью в прессе. В Хабаровске, кстати, есть филиал Красного креста, которое помогает женщинам в колониях. Наверное, только они и работали там до нас.



В данный момент мы работаем с 3 семьями. Одна семья – это как один дочка героини фильма "Анатомия любви". 2-ая семья – это семья на восстановлении. Мать Надежда Мальцева, которая освободилась и находится на реабилитации. И есть мальчишка – Ярослав Гуров, он в Челябинске, ему уже 7 лет, в среднее учебное заведение нужно идти. Он пережил больше всех упомянутых ребят: родился в тюрьме, потом был с мамой, у неё был небольшой срок заключения. Маму снова посадили, Ярика разместили в детский дом. Из детского дома его разместили под опеку и потом снова вернули. Данный случай для нас самый тяжелый.



Как, по-вашему, обязана быть устроена жизнь матери и ребенка, оказавшихся в тюрьме и после освобождения?



Рождение малыша в тюрьме Это очень парадоксальный, хотя шанс. И меня очень удивляет, что работники ФСИН этого не понимают. В общем-то болтать, что они что-то понимают либо нет в отношении заключенных – это уже эвфемизм. Хотя к матери и ребенку, находящимся в тюрьме, сотрудники ФСИН относятся с состраданием. Конечно, случаи издевательств над матерями есть, потому что женщин на зоне воспринимают в первую очередь как преступников. Впрочем в целом к этой теме есть сочувствие. И непосредственно поэтому меня удивляет, что ФСИН пока же не дошла до той идеи, собственно что перевоспитание, исправление заключенной женщины при поддержки имеющейся маленькой части её семьи – это довольно мощный и действенный элемент не просто манипуляций, а воспитания, последующей социализации, предупреждения рецидива. Родившийся ребенок – это семейство заключенной, пусть и маленькая. Все остальные на зоне лишены семьи и ближайшего, интимного, общения, и то, что у кого-то есть тёплый комочек, к коему можно прижаться и о котором можно заботиться, вызывает гигантскую зависть.



Если мама, родившая в тюрьме, прикипит к собственному ребенку, она забудет обо всем на свете. У меня есть подшефные, которые отбыли наказание и сейчас находятся в состоянии реабилитации и восстановления семьи. 1 из них родила в тюрьме и жила на зоне с ребенком, на время расставалась с ним, хотя сейчас освободилась. Она за своего малыша готова бороться. Она забудет обо всем на свете. Для нее семейство стоит на первом месте.



Мы бы желали, чтобы этот сильный ресурс просыпание материнского инстинкта был использован. Наши главные задачи: во-первых, чтобы ребенок жил с матерью, во-вторых, не уехал в детский жилище, в-третьих, чтобы они воссоединились, если им понадобилось расстаться. Поверьте, две большие разницы: дама, которая не жила с ребенком, и женщина, кот-ая, находясь в заключении, всегда была со своим ребенком вблизи.

О том, какие условия ожидают ребенка, чья мать находится в тюрьме, "Летидору" рассказала